Тихий джаз в ресторане, несколько скромных тостов. Стая гусей на воде у пришвартованных на зиму лодок. Листья на воде. Головы деревьев готовые сбросить оранжевые листья. Вкус еды не замечаешь. Вино не пробуешь. Замечаешь, что кого-то нужно подбодрить и с кем-то поговорить. Только косметологи и парикмахеры подкачали.

Вечером и на следующий день праздники дома, бесконечный поток чая, кофе, вина, виски, закусок. Разговоры в коридоре. Самодельный диван---плед наброшенный на коробки с паркетом. Концерт Оэфио в одну мелодию. Улыбки и белый пол. Все следующие дни пасмурно, но не дождливо. Сама природа отдыхает вместе с нами после праздников. Мы конечно сильно устали. Но времени на отдых и путешествия нет. Понедельник стучит в двери и зовёт на работу.

Клуб любителей ранних подъёмов, холодный дождь, мокрые ручки такси, складные зонты, непроглядная темнота. Далеко на горизонте в жёлтом ореоле Лондон. Мы толкаемся в очереди на контроль безопасности. Дважды едет по ленте конвейера мой рюкзак. А всё из-за того, что я забыл вынуть свою походную клавиатуру. Настроение в самолёте нерабочее, но я всё-таки собрался и дочитал первую часть учебника по Перлу. Это не учебник, это философский трактат и учиться по нему я не буду. Решение принято, а книгу можно стирать с планшета.

Глазго встречает сквозь слёзы. Мрачно и грозно выглядят университетские здания из почерневшего известняка. Башенки церквей и факультетов. Мы в сотне лучших университетов мира, мы четвёртые из старейших университетов Великой Британии гласят рекламные плакаты зазывающие будущих студентов. Мы забрались в студенческое кафе и работаем у сильно растопленного калорифера. Студенты прибывают и отбывают волнами. В перерывах между парами, в обед, ближе к вечеру. Как ни крути мы совсем выросли из студенческой формы. И её уже никак не подкроить и не подправить. Нам здесь не место.

Вечером конференция по 6G, по шестому поколению беспроводных телекоммуникаций. В фокусе энергосбережение будущих радиосистем. Эффективность современных радиоустановок всего лишь 10%. Мы пробуем итальянское вино на званом ужине и обсуждаем рецепты китайской кухни, чересчур завышенные ожидания китайских родителей от достижений своих отпрысков. Совсем поздно по извилистым ночным дорогам мы летим в Эдинбург. Сон крепко сжимает объятия. Спать хочется так сильно, что не удержать в руках телефон с навигатором.

И в шотландской столице сырость, туман, хлябь. Наш номер в превосходной гостинице на Королевской террасе. Раньше на террасах были трёхэтажные городские квартиры зажиточных граждан. Сюда приезжали в холодное время года, осенью и зимой, чтобы развлекаться в высшем обществе, ходить на балы и в театр, знакомить молоденьких барышень с женихами, и составлять партии. Из окна открывается чудесный вид на город. Терраса расположена на вершине холма, внизу на подножии ширится сказочный город. А за городом на горизонте море незаметно переходящее в облака.

К сожалению, мы уже так устали, что бродить по городу и очаровываться удивительными домами и закоулочками нет никаких сил. Днём я остаюсь дома, чтобы работать, но работа движется вяло, слабо, словно под водой. Мы не пошли ни в Национальную Портретную Галерею, ни в Музей Изобразительного Искусства.

В полудрёме поздним полупустым поездом мы прибываем в Манчестер. Несмотря на время и дождь жизнь здесь не прекращается. Утром мы вялые медленно просыпаемся и знакомой Оксфордской дорогой идём в центр. Нам на встречу часто попадаются палестинцы с флагами, в чёрно-белых платках. Они возвращаются с демонстрации. Площадь оцеплена шестью-семью микроавтобусами полиции. Окна машин в решётках, полицейские в броне. Меня эта обстановка совершенно не радует. Думаю, что она не радует и местных англичан. Но Великобритания свободная страна, и никому не воспрещается митинговать. Через время демонстранты рассеиваются, разбредаются по городу, оседают в кафе. Мы встречаем друзей за чаем, за вьетнамским супом, за китайскими десертами---снежный лёд. Так называется знаменитое полусладкое полусливочное мороженое на зелёном чае и чёрном сезаме.

Сегодня мы дошли до своей старой квартиры. На окнах жалюзи, а в самом красивом месте в окне эркером стоит вешалка с плащами, зонтами. Всё чужое, мне кажется, Манчестер от меня отвернулся, да и я к нему больше ничего не чувствую. Завтра понедельник, и с новыми силами "мы снова будем делать эту страну великой". Я намереваюсь встать пораньше и занять парту в Университетской библиотеке у окна с красивым видом.

Я сильно продвинулся в программировании на Rust. Я разобрался с «видами» многомерных массивов и научился обновлять значения параллельной функцией Zip. Осталось освоить копирование в этих видах для вычисления граничных значений. Надо потихоньку сворачивать свой экскурс и начинать готовиться к лекциям. Посвящать время двум другим проектам. В идеале, надо постараться дополнить свой метод работой с распределённой памятью.

Вчера я был в синагоге. Пешая прогулка до центра занимает семьдесят пять минут, поэтому, нарушая субботние правила, я еду на велосипеде. Жизнь на реке кипит. Новые студенты бросились заниматься греблей, вся река полна любителями в пёстрых костюмах, решившими попробовать себя в спорте. К следующим выходным из них останутся только десять процентов. Бедный велосипед скрипит, тихонько жужжит, но едет. Город великолепен и днём, и вечером. Катишь по новому гладкому асфальту, мимо старинных фасадов с высокими окнами аркой. Кроны деревьев, как шевелюры маститых музыкантов. Жилистые стволы, идеальные газоны, библиотеки в каждом окне, пикники, американские туристы в не по сезону лёгких брюках и не по месту широким акцентом и громким голосом. Нужно уделить внимание тормозам, педалям, сидению, ржавчине проявляющейся на изгибах рамы. Займёмся этим тёмными зимними вечерами. Будем готовить выездную карету зимой. Или взять и наконец-то купить нового железного коня?

В обед мы ездим по городу в поисках подходящего места для званого праздника. Идеального места пока нет. В одном не хватает пространства, в другом завышена цена, и почти во всех персонал не сильно заинтересован в проведении большого мероприятия. Это или накопленная за летний сезон усталость, или общая безразличность к ведению дел.

Редкими моментами проглядывает сквозь толстую завесу повседневности искра жизни: хочется писать легко, метко в стиле Вуди Аллена. Оксфордские особняки местами напоминают зажиточные районы Нью-Йорка. Кажется, что за каждым углом скрываются герои романа или вот они идут тебе навстречу. Даже сама мысль о письме согревает душу и даёт заряд бодрости и хорошего настроения. До литературного письма руки у меня не доходят. Но сами эти мысли уже чудесны. А где ещё как ни в академической столице страны развернуться событиям нового великого Гэтсби или героя нашего времени?

На днях с большим удовольствием мы посмотрели «Дождливый день в Нью-Йорке». Это один из новых фильмов Вуди Аллена. Игра актёров, находки сценариста и размеренный джаз превращают это кино в шедевр. Кто из героев понравился мне больше всего? Конечно, главный герой. Когда-то и я и все мы были такими же беззаботными романтиками и смелыми мечтателями. Куда подевалась эта смелость? И как часто нам всем не хватает её в жизни!

Я потихоньку готовлюсь вести однодневный курс лекций по Расту, новому языку программирования. Пока я и сам в нём плаваю и плохо ориентируюсь. С трудом даются новые понятия такие как одалживание, черты и обобщения. Первое издание учебника Блэнди и Орендорфа я дочитал до 19-ой главы и, как бы не старался, не могу продвинуться дальше. Остались три главы о параллелизме, макрокомандах и небезопасном коде. Надо собраться и по пятнадцать минут в день дочитать эту книгу. Из хороших новостей—я уже написал три полноценные увесистые программы и чувствую, что потихоньку начинаю разбираться в языке. Последняя из них это метод конечных разностей.

Во время нескольких летних перелётов я решил взяться за основополагающую книгу о Перле, но вопреки ожиданиям, она оказалась бесцветной и безвкусной. Это малоупорядоченное собрание тем о Перле, почти философия, почти эссе. Всё возвышенно, но учиться по такому учебнику очень сложно. Я решил пробраться ко второй части, и только после этого делать вывод—читать ли её дальше. Пока для настоящего изучения Перла лучше трилогии брайана д. фоя нет.

Этим летом мы с мамой месяц потратили на разбор вещей в нашей старой квартире. Двадцать лет в ней почти никто не жил, и она заснула, превратилась в склад забытых вещей. По винтику, по болтику, до последнего конверта мы разобрали абсолютно всё. В грязи и пыли, без плиты и человеческого туалета. Что-то мы отдали коллегам, родственникам, домам престарелых, малообеспеченных. Очень много вещей в банановых ящиках отвезли на новую квартиру. Теперь они там, как в чистилище, ждут своей участи, когда семья соберётся на зимние праздники и их разберёт. Я встретил друзей своего детства, которые давно уехали из Плявниеков и редко возвращаются, и других—которые никуда не уезжали и так и живут в своих детских квартирах. Культурный уровень района сильно упал, на скамеечках по вечерам сидят несознательные личности, курят, пьют, ругаются и делятся подвигами ушедшей юности. Ругаются и в квартирах, и этот крик разносится по всему двору, отражается по всей душе.

Всё также сильно я устаю после работы. Это заметно и по выходным—походил, покрутился, поделал что-то и потратил все силы, весь заряд, весь воздух. Надо всерьёз заняться здоровьем, взяться за спорт, подтягивания и холодный душ, и может быть хотя бы раз в неделю есть рыбу.

После переезда всё ещё в коробках и вверх дном. Я до сих пор не установил свои компьютеры и мониторы. Работаю в уголке стола за ноутбуком. В новом офисе я тоже не чувствую себя в своей тарелке. Это целый этаж без перегородок и стен. Длинные ряды парт для троих, четверых человек. У тебя нет постоянного места. Новый день—новое место. Мне даже негде поставить свой рабочий компьютер. И опять я работаю в уголке стола, изо всех сил отфильтровывая вездесущий шум. Повсюду ходьба, громкие разговоры, смех, отголоски деловых совещаний. А мне нужна библиотечная тишина. Ошибся в знаке—и будешь искать ошибку три дня. Я всерьёз начинаю подумывать о шумопоглощающих наушниках—одел и отключил от себя это дивный шумный мир. Другой вариант—не стесняться и занимать угловой кабинет для руководителей. Это комната с настоящими стенами, дверью и несколькими окнами.

По утрам, по вечерам, я сижу в походном кентукском кресле и по чуть-чуть задом наперёд от конца к началу читаю рассказы Бунина.

Елисейские поля купаются в весеннем свете. Многие уже сидят за столиками на улице, пьют кофе из миниатюрных чашечек и смотрят на проходящую публику, на покупателей газет и журналов в городских киосках, на одежды модников из самых разных уголков мира. Мы жили в крохотной двухэтажной студии напротив Центра Помпиду. Она настолько маленькая, что в ней не было ни стола, ни стула, ни вешалок для одежды. Зато хозяин носится на мотороллере, варит в больших жбанах пиво, играет на синтезаторе и на электрогитаре, а по вечерам слушает пластинки на новом японском проигрывателе. В квартиру ведёт крутая узкая лестница. Она рифмуется с винтовой лестницей в студии.

Собор Парижской богоматери всё ещё в лесах, чинят сгоревшую несколько лет назад деревянную крышу. Музей Орсе всё так же манит импрессионистами, но не стоит на месте: в длинных коридорах первого этажа появились новые экспозиции—европейские художники начала XIX века рассказывают о загадочной природе и быте Африки. Изнывают от жары туземцы в тюрбанах, восседают на тронах азиатские цари. На втором этаже новая выставка мебели периода модерн—изгибаются как стволы молодых деревьев ножки столов и стульев. Мы долго сидели под часами в кафе музея и нам не хватило времени на импрессионистов. Наспех в последние полчаса мы оббежали залы с картинами Моне и его последователей. Этого не хватило, но мы не стали повторять свой поход на следующий день.

Сильно подскочили цены на напитки, закуски, еду в кафе и ресторанах. Средняя цена чашечки капучино—пять евро, но к моему удивлению культура молочных кофейных напитков до сих пор не пришла во Францию. Латте-арт почти не существует, а подогретое молоко в мелких пузырях. Мы дошли до Монмартра. Мёсье Телемак, мой любимый парижский художник, всё ещё рисует. Но видно что он медленно сдаёт. Рука теряет свою сноровку, и формы становятся размытыми, узнавать знакомые места на картинах труднее. Свою лучшую работу он не захотел продавать ни за сто, ни за сто двадцать пять, ни за сто пятьдесят евро. А на цену в двести не решились мы.

Дома всё по старому. Я стал реже появляться в офисе. В помещении уже двенадцать парт. Места и спокойствия становится меньше. Мой сложный проект с ливерпульским университетом подходит к концу. Несмотря на все мои усилия, мне не удалось перенести ключевые процедуры на видеопроцессор. Решили возобновить работу над параллельными вычислениями с общей памятью. Но и здесь на моём пути стоят высокие преграды. Я запрограммировал свою библиотеку для контроля OpenMP. Но даже с её помощью мне не создать ленты для автоматического дифференциатора. Каждому потоку требуется своя лента.

Катастрофически не хватает времени, ни на литературное письмо, ни на игру на гитаре, ни на изучение Перла и Раста, ни на подготовку к экзамену по натурализации. А главное, не хватает спокойствия, ясности ума, гармонии, чувства лета. Они были в Университете и испарились сейчас. Должен быть какой-то выход, какая-то идея, система. Нужно регулярно заниматься этими самыми осмысленными, самыми важными для меня делами. Повсюду слабость, с которой нужно бороться физкультурой и закаливанием. Большой задел здоровью даёт спорт, которым мы с братом занимаемся летом.

Сегодня я стою на перекрёстке и нужно решить: оставаться ли на техническом направлении или плавно переходить к управлению. Я люблю программировать. Но жизнь зовёт покорять новые вершины. В последние недели я рьяно встречаюсь со своими бывшими коллегами, рассказываю, убеждаю, пишу короткие заявки на гранты. Пока это похоже на бурю в стакане.

Одним из последних я посмотрел серию интервью Дудя о Кремниевой долине. Дудь и его команда большие молодцы! Главное, что им удалось передать положительную энергию и заряд этого места и наших ребят, у которых получилось основать свои успешные компании. Теперь и я всерьёз стал думать о предпринимательстве.

А по вечерам маленькими порциями, по одной, по две главы, мы читаем «Войну и мир» на английском. В переводе Луизы и Эйлмера Моде роман прекрасно звучит и на другом языке.

После долгой подготовки, ежедневного написания и редактирования коротких параграфов мотивационного письма и резюме, верстки портфолио технических проектов на сайте, подготовительного и настоящего интервью меня повысили в должности. Через два с половиной года в центре я сделался старшим программистом. Всю жизнь я избегал названия программист, я звал себя исследователем, математиком, а теперь я настоящий программист, я придумываю и пишу алгоритмы по шесть часов в день. Я читаю статьи и учебники по языкам программирования. Да, здравствует игра в бисер! Сказать по правде, я всё ещё сильно скучаю по университету, по академической среде, по людям, которые были вокруг меня тогда, по преподаванию, по воздуху, по возможности заниматься своими исследованиями, по гармонии и умиротворению, которые охватывали меня при занятии математикой. Жизнь больше, чем любая научная степень превращает нас в философов. Стремишься к чему-то десять лет, страстно хочешь этого добиться и не получаешь—зачем это нужно? Я до сих пор не могу этого объяснить. Может быть, поражение и отказ учат нас гораздо больше победы и успеха? Первого апреля я перехожу в другую команду, в надежде что там я буду чуть-чуть ближе к математике, исследованиям и параллельному программированию.

Девятнадцатого декабря умер Олег Георгиевич Смолянов, а с ним ушла целая эпоха советской математики, функционального и бесконечномерного анализа. У меня стоят два его учебника в зелёных обложках, но читать их невероятно сложно. Всё кажется, что время для них ещё не пришло, но надо собираться с силами и читать маленькими порциями, хотя бы по несколько страниц в день. Иначе время может никогда не придти.

В начале января мы по традиции выбрались в Египет. В этот раз мы остановились в Хургаде на западном берегу Красного моря. Три гостиницы соединённые вместе, фойе в арабском стиле: с фонтаном, стенами в красном бархате и тонкими колоннами в узорах, башенками и мраморными полами. Гостиница—это оазис посреди пустыни. Зимой в Египте ещё холодно, но радостно и солнечно. Днём северные туристы загорают и купаются, а местные служащие ходят в лёгких курточках и поёживаются от взгляда на обнажённые бледные тела. В первые дни озабоченность и напряжённость сменяются полной расслабленностью и пугающей пустотой и лёгкостью в голове. В один из дней мы едем в Луксор, посмотреть на знаменитые храмы и гробницы фараонских времён. Дорога в одну сторону занимает четыре часа, и на обратном пути от солнца, обезвоживания и духоты у меня сильно болит голова. Больше всего мне понравился Нил—широкая река с бирюзовой водой испещрённая маленькими катерами. На престижной стороне реки гордо выстраиваются дворцы и гостиницы песочных, бежевых цветов.

На каникулах я прослушал десятидневный курс «Самодисциплины» Александра Молчанова. У меня получалось писать по две трети страницы в день. Но я чувствую, что книге нужны сильные исследования: о городе, об Олимпиаде, о плавании. Нужно писать так, будто ты действительно там был, всё видел, всё прочувствовал, будто ты настоящий профессионал. Пока так писать не выходит. Я немного программировал на Perl. Но реальная жизнь, с работой, напряжением, ежедневными нервами, срывами быстро выбила меня из колеи, и я снова оказался в клетке «Старт».

Кризис среднего возраста идёт уже давно. Иногда его не заметно. Но я вижу, что стал более нервным, дёрганным, вспыльчивым. И где моё понимание, мудрость, всепрощение и доброта? Половина жизни пройдена. Мысленно подводишь итоги: с чем-то смиряешься, но чаще—нет. Нет, мы ещё не сдаёмся. Но надо делать скидку на здоровье, усталость и частые головные боли. Главная дилемма: не хватает сил и энергии на то, чтобы всё делать достойно и хорошо. Или нужно делать меньше, или большую часть нужно делать не так достойно и не так хорошо, по среднему стандарту, или становиться философом и принимать жизнь такой какая она есть и себя в ней, таким каким ты есть. Сорок лет, в это не возможно поверить.

Я хорошо помню позапрошлую пятницу: всё начиналось, как лёгкая простуда, недомогание и слабость. Вот ты уже не можешь работать. Последующей ночью сильнейшая температура, боли в пояснице и виске, бледный отсутствующий вид, сумасшедшие глаза. Ковид экспериментально доказал мне, что он существует. Я уже выздоровел, но продолжаю жить, как Обломов—чаще в полулежачем или полусидячем положении.

И эта непостижимая, бессмысленная, братоубийственная война идёт как отголосок болезненного бреда. Кажется, вот стоит тебе выздороветь, и всё сразу закончится. Это всё температура и жар. Война идёт с двадцать четвёртого числа. Огромная страна в одночасье превратилась в агрессора и зверя безжалосно сметающего всё на своём пути. Страна на которую мы всегда оглядывались и жалели повернулась спиной к своим жителям. Действия правительства очень сложно понять и объяснить. Никаким новостям нельзя верить. Сытые самоуверенные лица громко вещают с экранов и сеют глупость, низость, злость. И даже язык, русский язык, любимые русские слова, звуки—всё приобрело другой оттенок, вкус, цвет. И снова кажется, всё это вирус, это от вируса пропали обоняние и вкус.

Мы все ждём весны, мира, солнца, выздоровления, чтобы можно было опять поехать в Киев, жить на проспекте Победы и любоваться улыбчивыми, безобидными и жизнерадостными студентами, врачами, рабочими, беспечными туристами на Крещатике и в парке Шевченко.

По вечерам вместо обычных сериалов, мы читаем Войну и мир Толстого на английском. Толстой звучит по-английски, в переводе Эйлмера и Луизы Мод он не потерял своей музыки и волшебства.

Очень хочется работать с бодростью и оптимизмом, как в первые дни по возвращении в Манчестер, возобновить занятия математикой, написание статей и чтение учебника Гельфанда, изучение языков, и летние чтения Ремарка на немецком на зелёной траве в тишине, хочется начать своё дело, пить cappuccino по утрам, придумывать новые идеи и самому планировать время. Как вместить их в сегодняшний график?

В эти дни я многое переосмысливаю и переоцениваю, особенно свою жизнь за границей. Эмиграция, Манчестер, Англия, Университет теряют свою роль и значение.

• Подтягиваться двадцать пять раз.
• Сесть на шпагат.
• Ежедневно читать журналы IEEE Spectrum.
• Создать сайт для маминой компании.
• Личный сайт: обновить фотографию и освежить информацию о CV, публикациях и проектах.
• Закончить эксперименты и написать статью о 2DRMP+PLASMA.
• Написать программу для параллельного перечисления лиандров.
• Написать калькулятор использующий обратную бесскобочную запись.
• Собрать велосипед.
• Доделать шкафчик с выдвижными ящиками.
• Летом жить в Барселоне и кататься на роликах.
• Научиться вставать в пять утра.
• Выучить идиш на начальном уровне.
• Пройти курс Дмитрия Петрова (полиглота) по испанскому языку.
• КквМ.
• Переселиться на лето в Формби.
• Переехать в Уоррингтон или окрестности, чтобы жить на природе.
• Играть на гитаре (по полчаса в день).
• Подать статью на конференцию EuCAP или APS/URSI.
• Установить литые диски на машину, обернуть руль и заклеить царапину на обшивке.
• Навестить бабушку во Франкфурте.
• Читать художественную литературу (по-немецки).
• Собрать механическую клавиатуру, радиоприёмник и усилитель для электрогитары.
• Нениж.
• Оформить британское гражданство.
• Писать по одному рассказу в месяц.
• Оживить блог, добавляя по заметке в неделю.
• Освоить нотную грамоту для игры на гитаре.

• Зимой с испанскими коллегами мы подали статью в PLOS ONE о параллельном методе конечных разностей.
• Провалил два технических интервью с Intel и ARM.
• Посетил брата в Берлине и два долгих летних месяца прожил в Юрмале. Отпуск удался!
• Устроился на работу в STFC программистом по исследовательскому программному обеспечению.



• За неделю купил автомобиль Golf Mk7.
• Написал рассказ и первую главу романа.
• Прошёл краткий курс игры Фламенко на гитаре.
• Учил испанский по видео-урокам полиглота Дмитрия Петрова.
• Прослушал импрессионистский курс лекций Оганнеса Худавердяна по квантовой механике.
• Отметил день рождения в Санкт-Петербурге.
• Несмотря на серьёзную подготовку провалил грант по Лиандрам.
• Разочаровался в системе высшего образования в Англии после многочисленных безуспешных попыток устроиться на постоянное место работы в университете.
• Пять дней гостил в Тель-Авиве у Моти.
• Отошёл от дел русского Манчестера, Тотального диктанта и книжного клуба.
• Много читал: «Кадетов» Куприна, «Идиота» Достоевского, «Войну и мир» Толстого, «Дар» Набокова и «Ночные дороги» Газданова.
• Три раза брался за учебник по линейной алгебре Гельфанда, и все три раза бросал. Пока мне не удалось дойти дальше 100 страницы.
• Из-за напряжённой дороги на работу перестал ходить на занятия по Тай-Чи, по гитаре и редко появляюсь в синагоге в шаббат.
• Покрасил все оставшиеся части нового велосипеда.
• Пережил сильный приступ аллергии.

Он ещё молод. Маленький, сутулый, крепко сбитый и чем-то похожий на нахохлившегося воробья, на боксёра. Серая кепка блином, сигареты на приборной доске, перчатки на руках, кожа изношена, и в любую погоду на нём серый пиджак с заплатами на рукавах и чёрная бесформенная куртка на несколько размеров больше. У одного из первых появились у него наручные часы.

Главное в романе—герой, шофёр, иммигрант. Всё остальное—дым, как в серии Моне «Вокзал Сен-Лазар», декорация, приведения на фоне тёмных, мокрых дорог. Главное в герое—глаза, узкие от азиатской крови, серые от парижского неба. Лицо ещё молодое, но заметно усталое, бледное, желтоватое от недостатка света, от недостатка сна, от бесконечной езды, от нелюбви. Мозоли на ладонях несмотря на перчатки, крупные фаланги, ногти. Главное в глазах—взгляд. Изначально добрый, весёлый, освещаемый искрой света, смеха, шутки над самим собой, над своим положением. От них морщинки у глаз. Но если вглядеться внимательнее—надломленный, недоверчивый, будто долго не заживающий шрам, рана от пережитого потрясения.

Быстро проходит очарование и романтика ночных дорог—дорог в жёлтом свете, в радужных лужицах бензина, и вязкого масла, и осенних листьев. Листья повсюду: на обочинах и в реке.

Наша жизнь—словно поездка в такси: короткие мимолётные встречи и разговоры искусственные, чаще поверхностные, чем вдумчивые, неожиданно откровенные, глубокие. Жалость и сострадание атрофируются со временем, как ненужный балласт. Пассажиры чаще вызывают отторжение и неприязнь, чем сострадание и любовь. Это искатели приключений, путаны, бандиты, предприниматели и клиенты несчётных борделей.

Прохожие ночного Парижа—разношёрстные калеки, бродяги, нищие, опускающиеся интеллигенты, рабски тянущие лямку крестьяне и рабочие с затянутыми невидимой пеленой глазами.

Вопреки обычному русскому романтическому представлению Париж ночной—это огромный чёрный паук, раскинувший сети ночных дорог во все стороны. Это город окраин мрачных и смрадных, с жителями–рабами годами, поколениями не покидающими привычных насиженных мест, проторенных дорог.

Маяками чёрного моря светят витрины ночных кафе. Светляками на них собираются жители ночного города. Алкоголь—здесь средство побега от невыносимой реальности, способ выжить. Удел философов, удел слабых. Наш герой «думает о смерти, никого не любит, и презирает свою красоту». Он и сам с годами почти превратился в железного человека, человека с железным сердцем. Повседневность, как бытовая химия, почти вытравила в нём свет детства, человечность, вкус мечты. Он—ковбой, купающийся в своём и чужом одиночествах. Есть сила в его руках, но не ясно, куда идти и на что её применить. Он—современный лирический герой, герой нашего времени. Один из миллиона людей, выброшенных на берег революцией. Иммигранты люди–рыбы, задыхающиеся в чужой стране, задыхающиеся от неумения перестроиться, от невозможности применить себя. Эта книга приоткрывает завесу на жизнь наших соотечественников в Париже. Её мы тоже по привычке часто идеализируем. Разве может быть трудно в Париже? Как это можно до сих пор не выучиться по французски? И это после стольких лет...

Они сидели друг против друга, за столиком этого маленького ресторана, после обеда, стоившего каждому из них около восьми франков, оба плохо одетые, в потрёпанных пиджаках, в рубашках не первой свежести, в штанах с трагической бахромой внизу, и спорили о государстве, гражданами которого они не состояли, о деньгах, которых у них не было, об оружии, которого у них не было, о правах, которых они не имели, и о баррикадах, которых они не построили бы. И, в конце концов, почти все посетители этого ресторана жили так же, как Иван Петрович, или Иван Николаевич, в воображаемых мирах, и чего бы речь ни коснулась, прошлого и будущего, у них были готовые представления об этом, мечтательные и нелепые и всегда идеально далёкие от действительности. Это были бесконечные и никогда не существовавшие имения, сорок человек за столом, великолепие прежней жизни, французские повара, гувернантки, поездки в Париж или, опять-таки воображаемые, права в воображаемой будущей России или вообще почти бесформенные полунадежды, полуощущения—вот приеду и прямо скажу: ребята, теперь довольно. Я против вас зла не питаю... Европа, в которой они жили, их совершенно не интересовала, они не знали, что в ней происходит: и лучшие из них становились мечтателями, избегавшими думать о действительности, так как она им мешала; худшие, то есть те, у кого воображение было меньше развито, говорили о своей жизни со слезами в голосе и постепенно спивались. И были, наконец, немногие, преуспевавшие в том, что они делали, так называемые здравомыслящие люди в европейском смысле слова, но они были наименее интересными и наименее русскими и о них мечтатели говорили обычно с презрением и завистью. Разница между этими русскими, попавшими сюда, и европейцами вообще, французами в особенности, заключалась в том, что русские существовали в бесформенном и хаотическом, часто меняющемся мире, которые они чуть ли не ежедневно строили и создавали, в то время как европейцы жили в мире реальном и действительном, давно установившемся и приобретшем мертвенную и трагическую неподвижность, неподвижность умирания или смерти. Это объяснялось не только тем, что мечтатели были деклассированными людьми, добровольно покидавшими действительность, которая их не удовлетворяла: в этом была ещё чисто славянская готовность в любое утро, в любой день, в любой час своего существования отказаться от всего и всё начать снова, так, точно этому ничто не предшествовало,—та варварская свобода мышления, которая показалась бы оскорбительной каждому европейцу. Даже любовь мечтателей к прошлому, к прежней прекрасной жизни, к прежней прекрасной России, тоже была обязана своим возникновением вольному движению фантазии, так как то, что они описывали с бескорыстным и искренним умилением, существовало, чаще всего, только в их воображении.

Но наш герой—избранный счастливец. У него помимо редкостного дара замечать мельчайшие подробности, интонации, изменения в голосе, в облике, в движениях, есть ещё одно редкое сокровище—он обладатель другого параллельного мира, в котором он—писатель в тихой гавани туалетного столика у кровати. Ему есть куда скрыться от вездесущей темноты ночных дорог. Этот стол, тетради, книги, разложенные неровными стопками по краям и есть тот остров, тот необходимый каждому человеку остов, на котором он держится, свет на который идёт. В сущности, человеческая жизнь—это комплексное число, и у каждого для полноценной жизни помимо вещественной обыденной части, должно быть что-то сокровенное, согревающее, вымышленное, будь то игра на гитаре, отпуск на море, изучение испанского два раза в неделю в институте Сервантеса, столярничание по выходным или десять минут рисования по утрам, перед работой.

Нам всем нужен воздух, спонтанность, возможность проснуться ночью и, выпив стакан воды, выйти босиком на балкон, вдохнуть полной грудью, чтобы хоть на секунду запрокинуть голову и нырнуть в этот бездонный звёздный мир.

Иногда, раз в несколько лет, среди этого каменного пейзажа бывали вечера и ночи, полные того тревожного весеннего очарования, которое я почти забыл с тех пор, что уехал из России, и которому соответствовала особенная, прозрачная печаль моих чувств, так резко отличная от моей постоянной густой тоски, смешанной с отвращением. Всё менялось тогда, точно перенастроенный рояль, и вместо грубых и сильных чувств, которые мучили меня обычно, неутолённое и длительное желание, от которого тяжелели и наливались кровью мускулы, или слепая страсть, в которой я не узнавал своего лица, когда мой взгляд падал в эти минуты на зеркало, или непобедимое, непрекращающееся сожаление оттого, что всё не так, как должно было бы быть, и ещё это постоянное ощущение рядом с собой чьей-то чужой смерти,—и я входил, не зная, как и почему, в иной мир, лёгкий и стеклянный, где всё было звонко и далеко и где я, наконец, дышал этим удивительным весенним воздухом, от полного отсутствия которого я бы, кажется, задохнулся. И в такие дни и вечера я с особенной силой ощущал те вещи, которые всегда смутно сознавал и о которых очень редко думал,—именно, что мне трудно было дышать, как почти всем нам, в этом европейском воздухе, где не было ни ледяной чистоты зимы, ни бесконечных запахов и звуков северной весны, ни огромных пространств моей родины.

Каждый вечер он гасит лампу, громко щёлкая выключателем, в наступивших сизых сумерках, снимает с крючка в прихожей кепку блином и крепко-накрепко задраивая люки, как на подводной лодке, переступает порог, превращаясь в профессионального водителя. Он снова будет говорить на арго и пережидать часы затишья в кафе, попивая тёплое молоко у стойки.

И через два часа после этого свидания, поужинав дома и покинув с сожалением мою комнату, мой стол и диван, я снова сидел за рулём своей машины и медленно ехал по городу, оставив на несколько вечерних и ночных часов то, в чём я обычно жил—воспоминания, мысли, мечты, любимые книги, последние впечатления вчерашнего дня, последний разговор о том, что мне в тот период моей жизни казалось самым важным. Я знал по долгому опыту, что работать с какой-нибудь пользой можно было, только забыв обо всём этом и превратившись в профессионального шофёра.

...

В первое время я ещё пытался брать с собой книги для чтения, но потом решительно отказался от этого; они слишком мешали мне, создавая недопустимую двойственность бытия, совершенно неприемлемую в этих условиях.

На обратном пути из Риги в Манчестер рядом со мной в узкое самолётное кресло тяжело опустился человек в пеплом покрытых коротких жёстких волосах. От него, как и от газдановского Платона, сильно пахло спиртным. Он звонил кому-то и на ломанном английском объяснял, что всё в порядке, что он уже вылетает—ждите. А потом по невнимательности пристегнулся моим ремнём и позвонил домой. Джазовый голос. Приглушённый свет. Он кивает и всё сильнее сгибается в кресле: «Ничего страшного. Я уже скоро вернусь. Ты и не заметишь. Вот увидишь. Осталось 88 дней. Всего 88 дней...»

Это мы такими же ковбоями бороздим просторы чужих городов в поисках смысла, счастья, лучшей доли, любви. Это мы в вакууме и без друзей. Это мы один на один сами с собой—серые глаза и переносица в зеркале заднего вида.